Упадок старопольского Львова

После стольких трагических происшествий, после целого ряда тогдашних выплат солдатам и выкупов врагам, какое чудо, что такие некогда богатые ресурсы были исчерпаны аж до самого дна так, что через город полный жизни прошел призрак нищеты и повеяло прохладой руины? И все же, одни только войны не в состоянии объяснить упадка устойчивого общества. На самом деле приходят в упадок на некоторое время народы и города под тяжестью воен, но, как правило, в довольно короткий период времени они снова заявляют о себе, если они имеют достаточно внутренней силы - как человек, быстро поднимает, несмотря на серьезную болезнь, даже если его тело имеет силу и здоровье. Между тем, нам просто этих внутренних сил и не хватило. Но не только из одного только Львова исходил источник этой беспомощности, которая все больше и больше отравляла Львов - причина лежала глубже в общем упадке польской буржуазии, а еще глубже в общем упадке всего нашего народа, чье мещанство и тот Львов являлись неотъемлемой частью.

У нас была возможность в эпоху средневековья обратить внимание на то, что рядом с неограниченной первоначально властью монарха начала медленно расти сила и важность отдельных сословий: сначала духовенства, потом шляхта, и наконец буржуазия. Королевская власть из абсолютной «отцовской власти над несовершеннолетними, стала опекунской только над подрастающими, рассчитанной только на то, чтобы сохранить баланс между ними. Между тем это равновесие за очень короткое время зашаталось; одно только шляхетское сословие получило значительное преобладание. Он не только поставил в зависимость от себя другие сословия, но и по ходу времени почти нивелировал королевскую власть. Собственно гововря в Польше с тех пор правил сейм вместо короля, но только членами сейма выступали исключительно представители шляхты. И, так как судьба всей страны находилась только в руках одного сословия, то во время его процветания, расцветала также и Польши, а, когда это сословие приходило в упадок и прерывалась работа Сейма, то наступал крах всего народа. Кроме шляхетского сословия в Польше уже ничего не осталось — ни королевской власти, ни другого сословия, способного к самостоятельному существованию.

Не стоит это рассматривать как часть истории только одного города, каким способов так случилось, что все сословия в Польше попали в зависимость дворянства — нам важно будет знать только об одном из них — мещанстве. Наша буржуазия в пятнадцатом веке занимало очень серьезное положение, и имело даже значительное влияние в публичных делах. Тем не менее, наши горожане забросили участие в общественных делах; даже несмотря на поощрения перестали присылать депутации на сейм. Так вот пришло к тому, что городские дела рассматривались без участия горожан. С одной стороны из-за неведения неведении городских отношений, а с другой стороны из-за соблюдения прежде всего своих собственных интересов, шляхта приняла на сеймах много законов вредных для польского мещанства. Много чего опять-таки исчезло без какого-либо права, а только исключительно за счет существующего преимущества шляхты - достаточно того, что произошло со временем ограничение полномочий городского суда, городской администрации, и даже ограничения торговли и ремесла.

В прежние времена, кто хотел обвинить горожанина, то даже будучи дворянином, нужно было обращаться только в городской суд. В некоторых случаях, даже сам шляхтич мог предстать пред судом городской власти, и то, если его схватили после какой-нибудь проделки в городе Львов. Позже гражданин обвиняемый шляхтичем должен был всегда представать перед шляхетским судом в Замке Львова, а шляхтича, даже в случае совершения самого большого насилия во Львове, он не могли судить без присутствия старосты (Торуньский статут 1519 года). Что же происходило, если староста отказался от своих обязанностей? Тогда шли в придворные королевские суды. Но здесь, на далекой Варшаве, дела затягивались на неопределенный срок, требуя огромных затрат, и когда, наконец, суд выносил решение, то его исполнение — в связи с бессилием королевской власти - опять же зависел только от хорошей или плохой воли старосты.

Так что можно легко себе представить, сколько насилия оставалось безнаказанным и понятна горечь, с которой относительно этого выражался Себастиян Цихнович — городской правозащитник во Львове (1659). «Нашего льва и его страшных и более острых когтей", - пишет Цихнович — "когда-то такие своевольники боялись больше. А сейчас же, о страх Божий, его бьют его собственные щенки.». Разные люди в разные времена своими шалостями во Львове пришли к печальной славе, но наиболее всех отличился Миколай Потоцкий, староста Каньовский. Он совершил и во Львове со своей компанией множество безнаказанных выходок и насилия (1738), и нужно было отдельного распоряжения самого короля, к которому Львов бессильно обращался с просьбой о помощи, чтобы заставить его покинуть город.

Еще одно ослабление серьезности муниципальных органов власти, которые, однако, ощущалось не только в судебной системе, но и управлении Львовом, пришло вместе с созданием так называемых «юрисдикций» (автономных округов). Дворянство и духовенство скупали не только все больше и больше домов, но все больше и больше земли в городах. Ранее никто не освобождался от обязательств города. Позже от них отошли высшие сословия. Они вышли не только из-под юрисдикции судебных органов Львова, и испод юрисдикции Городской власти, но и от уплаты муниципальных налогов.

Поселенцы на таких приобретенных землях имели обязанности только перед своим хозяином платить налоги и выполнять оброк, а кроме этого создавали отдельные органы правления, которые собственно назывались «юридиками».

Как ранее появлялись городские слободки, так теперь создаются шляхетские или монастырские юрисдикции. Среди шляхетских во Львове существовали — Сенявщина, Собещина, Яблоновщина, Хорунжина, Зборовщина, Коморовщина (улица Зборовская и Чарнецкого) и многие другие — вместе несколько десятков. Добавим к этому все монастыри, которых появилось во Львове в семнадцатом и восемнадцатом веках невероятное количество, и которые ушли от городских оброков Львова. Тогда у доминиканцев было четыре, у францисканцев- два, у кармелитов — аж четыре храмов и монастырей во Львове. Кроме того еще в то время во Львов прибыли также реформаты, паулины, августинцы, капуцины, тринитарии, миссионеры, Пиары — и женских орденов бригидки, монахини общества Девы Марии из Сассии и сакраментки (Вскоре после основания перешел в собственность ордена Доминиканцев костел Марии-Магдалены; кроме того, им принадлежала теперешняя лютеранская церковь (1685), а монахиням того же ордена, теперешняя церковь русской семинарии (1729). Францисканцы владели, кроме своего старого костела под Низким Замком Львова еще и костел Святого Антония на Лычакове (1718); кармелиты кроме трех уже упомянутых храмов владели еще и одним мужским монастырем святого Мартина (1736) и одним женским, на том месте, где сейчас библиотека Оссолинских (1677). Реформатам принадлежал храм Святого Казимира (1667), паулинам костел, который в настоящее время является церковью Святых Петра и Павла на Лычакове (1668), августинцам храм Святой Анны на Городоцком предместье, капуцины владели современным Францисканским костелом (1707), а тринитарии двумя храмами: один тот, который сегодня переделан под церковь возле Народного дома, а другой костел Святого Николая (1745). Миссионерские здания в Жолкевском пригороде (1744) переделаны в казармы, сооружения отцов Пиаров (1751) на больницу, а монашек-бригиток (1614) в тюрьму. Канонички (1763), которые были на улице Мицкевич, исчезли без следа, Сакраментки (1743) осталась на старом месте. Цифры в скобках указывают дату создания существующих по сей день каменных храмов или зданий, пренадлежавших когда-то монастырям, а не дату прибытия монахов, которые, как правило, это сделали раньше). Учитывая все это, легко догадаться, насколько сильно в то время обеднела городская власть Львова и его доходы.

Впрочем, не только средства муниципалитета понесли значительные истощения — обеднение почувствовал на себе каждый тогдашний гражданин. Когда уже на сеймах было запрещено покупать земли и недвижимость, то следовало по крайней мере, оставить им ненарушенным право заниматься их естественной деятельностью: ремеслом и торговлей. Впрочем, и здесь появились очень жесткие ограничения. Гильдии были переданы под надзор старосты, передав ему значительное влияние на установление цен на изделия рукоделия; закрыто свои границы для экспорта отечественных товаров и открыто для иностранного импорта.

Даже право склада значительно укрощено. Такими мероприятиями хотели обеспечить дешевизну необходимых товаров для повседневной жизни, а тем временем угнетались только отечественный промысел и торговля в пользу других стран. Внутренние продукты не могли выдержать конкуренции с иностранными, польский купец оказался в менее благоприятных условиях в сравнении с иностранным. В таких условиях удержались только евреи, а горожане полностью разорились.

На лицо страшные доказательство обеднения львовского мещанства в течении восемнадцатого века. В тот период времени произошло несколько раз невероятное событие: десять, а то и тридцать каменных домов стояли пустыми.

Владельцы бежали, и никто не хотел соглашаться унаследовать эти дома, потому что большим бремя налогов и репараций, чем дохода от них. Пропало бывшее изобилие на столах, мебели и одежде: в простом черном плаще, с рукой опертой не на шпагу, а только на трость, проходил львовский «тип» тихо по улицам и площадям, на которых когда-то гордо расхаживал.

Не удивительно, что при таком истощении снизился и образовательный уровень наших граждан? Не было средств отправить сыновей за границу — и даже в местные школы. Если ранее в кафедральной школе получала образование в основном городская молодежь - то в иезуитских школах, которые, достигли большего процветания, чем, во всяком случае, кафедральные, почти исключительно находилась шляхетская молодежь. Даже в тогдашних городских актах, написанных неаккуратно и хаотично, отражается крах образования мещан во Львове.

замки Львова

Когда мы рассматриваем таким образом, как мы это уже выше сделали, все по очереди свидетельства упадка польского мещанства вообще, и львовского в частности, то перед глазами появляется везде странное явление. Вот общее ухудшение городских отношений в Польше состоялись в начале шестнадцатого века - а во Львове оно наступило только во второй половине семнадцатого века. Такую довольно большую разницу во времени не трудно объяснить. Обычно случается так, что только через некоторое время, всплывают результаты какого-то нового устройства. Так и в этих отношениях, чем больше город был мощнее, тем дольше оно заслонялось своими старыми привилегиями. Наконец, все равно появилась какая-то причина, которая привела к перелому, давший давно существующим причинам возможность проявить свою силу. Одной из таких причин были поджоги пригородов Львова во время осады, которые уничтожая шляхетские дворы и усадьбы, вызвали сильное отвращение местной знати против нашего города Львов и привело к использованию против него, всех тех средств, которыми уже давно шляхта владела. В восемнадцатом веке, мещанства во Львове почти не осталось. Все, что относится к общественной жизни, как религиозной, так и политической, социальной и художественной, происходит из шляхты. На то время у шляхты еще оставалось материальное благополучие, но она ужа была поглощена моральным разложением. Что еще хуже, течения, приходившие из-за рубежа не могли действовать ободряюще, потому что это самое худшее время для Польши являлся также периодом упадка хорошего вкуса в обычной жизни, в литературе и искусстве по всему миру. Все охватило неестественное преувеличение. Проявилось в обычной жизни неимоверной помпезностью и невоздержанностью, в литературе по странной пустотой содержания и напыщенностью выражений (панегиризм), а в искусстве стилем называемым барокко. И в нашем Львове сыпались странные похвальные речи при каждом удобном случае и печатались еще более причудливые, но очень обобщенные книги, такие как "Новые Афины, или академия полная всех знаний" Бенедикта Хмелевского — настоящее собрание нелепостей. Различные общественные и семейные мероприятия проводились с необыкновенной роскошью, которые даже использовались в богослужениях. В случае, когда привозились какие-нибудь реликвии, или провозглашения нового Святого, или введение нового монашеского ордена или братства, употреблялись сценические представления, иллюминации, транспаранты, пушечные залпы и музыкальные шествия. Ну а что же тут говорить о торжествах проводимых светскими особами, особенно магнатами. Когда в 1724 году гетман Сенявский выдавал свою дочь замуж на Низком Замке во Львове, вино потоком лилось из замковых сточных труб на улицу, придворная армия давала постоянно залпы, а город Львов блестел освещением и фейерверками. И когда снова два года спустя, тот же сановник также на Низком замке закончил свою жизнь, то все похоронные церемонии от смерти и до окончательного захоронения в замке в Бережанах продлились не менее шести месяцев. Впоследствии в Польше стало легче найти деньги и даже войско для пустой показухи, чем для жизненной необходимости своей родины.

Наиболее яркие памятники своего вкуса оставляет каждая эпоха в произведениях искусства, особенно в архитектуре. Красивый стиль Возрождения, чей основной принцип заключался в умеренности во всем, в течении семнадцатого века начал все больше и больше извращаться. И здесь гонение за богатством стиля привело к испорченности стиля. Принято какое-то особое отвращение к скромной прямой линии, все должно было выгибаться, выкручиваться и покрываться рябью. Даже стены перескали волнообразные изгибы и загибы, как например и у нас в Доминиканском монастыре, или в соборе Святого Юра. Затем вошли в обиход спиралевидные колонны, а волюты и ракушки стали любимыми украшениями зданий. В общем та эпоха была пересыщена украшениями чрезмерно как во внешнем, так и особенно во внутреннем убранстве сооружений. Это искажение Ренессанса, появившееся как целое тогдашнее направление вкуса во Франции, и преобладающие во всем мире в семнадцатом веке, называли стилем барокко, а уже доведенное до чрезвычайной напыщенности орнамента в восемнадцатом веке назвали стилем рококо. Самый выдающимся образцом первого стиля у нас является Иезуитский костел,а второго костел отцов Доминиканцев и Собор Святого Юра.

Орден иезуитов, основанный в шестнадцатом веке Святым Игнацием Лойолой, в основном для того, чтобы превращения неверных и язычников в христианство, прибыл во Львов уже в конце того же века, но храм свой здесь Иезуиты построили только в начале семнадцатого века (1610-1630). еще тогда стиль Возрождения был несильно испорчен, а ренессанс только начал переходить в барокко — что также в строительстве нашего иезуитского костела имеет много преимуществ. Его фасад, хотя и в сильных изгибах, но имеет красивую лепнину и скульптуры. Весь комплекс храма визуально поднимала вверх (завершенная в 1701) башня, когда-то самая высокая во Львове, в настоящее время почти полностью урезанная. Только во внутреннем устройстве храма, которое производилось после 1630 года, барокко развернуло все присущее ему великолепие. Современный иезуитский летописец особенно «парит» над благоустройством свода в нефе. На нем были " замысловато резные в гипсе, встроенные в скульптурах образы Святых, богато позолоченные, так что удивительно блестя это увлекало ум и захватывало. Ничего похожего в прошлых веках во Львове не видали, а наш век даже не мог такого ожидать. «С еще большей бережностью украшали боковые часовни, которых было по четыре с каждой стороны, вместо боковых нефов. Довольно часто таким образом строились иезуитские храмы, хотя из-за этого и тускнел интерьер здания. Итак, в этих часовнях можно было увидеть и латунные балюстрады и балясины, серебряные облака и зеркала, золотые и выложенные драгоценными камнями оклады икон, а также другие яркие украшения, как того вымогал вкус времени. Только в средине восемнадцатого века преобразовано эти ряды часовен (путем удаления перегородок) на боковые нефы, причем заменено преувеличенную декоративность сводов и стен довольно удачными фресками, которые выполнили приглашенные из моравского Брно художники, двух Егштейнов - отца и сыны. В примыкающем к храму с правой стороне большом здании, на фронтоне которого отмечена дата 1723, где сегодня расположены правительственные учреждения, ранее размещался монастырь и школа отцов Иезуитов (основными благодетелями иезуитов во Львове прежде всего были сначала Сенявские, а потом Яблоновские и Дедушицкие, чьи памятники видно в храме.

Познакомившись ближе с характерными особенностями иезуитского костела Львова, уже легко понять расположение и убранство двух самых важных храмов в стиле рококо, поскольку этот стиль является всего-лишь версией барокко. Так кафедральные собора Святого Юра и храма отцов Доминиканцев в своем нынешнем виде происходят со средины восемнадцатого века; первый храм из тех двух являлся пожертвованием митрополита Шептицкого, а второй средствами Потоцких (Иосиф и Николай), и под художественным руководством Яна де Витте, который позже стал комендантом каменец-подольской крепости. Оба эти храма имеют также систему часовен, единствненное отличие заключается в сводах куполов открывающих в них больше пространства и добавляющих света. А вот в деталях не трудно найти и здесь причуды барокко, например спиральные колоны в Доминиканском костеле, или каменные фонари в верхних частях русского собора. Как бы то ни было, однако, церковь Святого Юра является одним из самых красивых образцов стиля рококо на всей польской земле. Ему также более повезло по сравнению с другими храмами Львова, что во внутреннем убранстве он избежал характерного для своего стиля преувеличений, главным образом потому, что этим обустройством уже заботились в настоящем веке. А во внешнем убранстве все другие храмы Львова стиль барокко черезчур сильно укоренился. Во Львове можно только найти алтари давнейшего строительства. Наиболее ярко из всех отражается внутреннее убранство от серьезного стиля костельного здания в монастыре Бернардинцев, чьим автором является провинциал Вдзеконский, живший в середине восемнадцатого века.

Даже готический корпус Кафедрального собора и его Ренессансные часовни были не избежали гипсовых штор и других барочных украшений. Нынешним видом своим собор обязан Вацлаву Иерониму Сераковскому, который был архиепископом во время первого раздела Польши. Ни один из архиепископов Львовских ни до, ни после не посвятили Катедре Львова столько труда и денег — даже собственные соболиные меха предложил 70-летней старец для проведения реставрации - но, к сожалению делал он ее во вкусе своего времени - даже с удалением старших памятников.

Как в искусстве, так и в других сферах общественной жизни, можно утверждать, что во Львове в восемнадцатом веке, это неестественное явление охватило все так, что львовского мещанства почти нигде не видно в городе. Только высшие сословия выходят на поверхность общественной жизни, исключительно они строят храмы и дворцы на юрисдикциях; только церковные празднества или семейные торжества магнатов прерывают тишину повседневной жизни. Хотя мещанство на то время находилось в таком унижении, нищете и невежестве, но правящие круги в стране не думали менять его на что-либо иное для поддержания городского управления. В других странах также подорвано позиции буржуазии и ограничивалось муниципальное самоуправление, но вместо этого по крайней мере, обязанности по поддержанию порядка во Львове поручено официальному представителю монарха. Во Львове у горожан, отобрали средства, но не освободили их от обязанностей управления.

В таких условиях не удивительно, что они не могли справиться с обязанностями. Львов в восемнадцатом веке представлял собой печальное зрелища. Разваливающиеся башни, стены во многих местах сломанные, лишенные подъездов и лестниц. Вооружение было в таком состоянии, что, когда в 1757 году нужно было стрелять в воздух в связи с приходом нового архиепископа, не было ни грамма пороха в запасе, и ни одной копейки на его покупку, а Ратуша находилась в небрежном состоянии, даже частные дома то тут, то там, стояли наполовину в руинах. А что же говорить об поддержании улиц и дорог? На улицах и площадях лежали кучи навоза и мусора, которого с незапамятных времен не касалась ни одна метла. Тротуары почти полностью исчезли в грязи. Было не на что их удерживать, поэтому домовладельцам передали заботы поддержанию в чистоте части городских тротуаров, которые проходили перед их домами. Но как же могли справиться с этой задачей, те, кто не могли позволить себе даже сохранить свои дома в целости. На дорогах и улицах путешественники сталкивались с многолетними лужами и выбоинами, так что при каждой повозке должно было идти по несколько гайдуков ежеминутно поддерживать ее свими плечами то с одной, то с другой стороны или вытягивать из грязи. Словом - везде руина и самый ужасный беспорядок.

Началось осознание, что такой порядок вещей так более уже не может продолжаться. Со времен первого предупреждения королю, бывший в конце правления Сигизмунда III, раздавались иногда голоса, призывающие к лучшему порядку; даже еще Августа III приказывал старосте и магистрату, чтобы расследовали причины падения города Львов и подумали о средствах, чтобы предупредить дальнейший упадок. Но только во времена Станислава-Августа Понятовского прибыла первая королевская комиссия для внимательного изучения вопроса. Одновременно было объявлено об открытии нового трибунала во Львове, как верховного аппеляционного городского суда для всей Руси. Это были первые признаки во Львове говорившие об улучшении всех отношений в стране, и городских отношений в частности, которые в конечном счете отобразились в Конституции 3 мая. Хотя Львов уже и не дождался той Конституции, а Конституция не спасла Польшу от разделения, но по крайней мере, спасла польский народ от разрыва, дав ему в последние минуты своего самостоятельного существования сближением сословий новую программу и неисчерпаемые силы на будущее.