Корона Габсбург

Вспоминая "старые добрые времена", львовяне, как и большинство галичан, употребляли оборот "это происходило еще при покойной Австрии". Несмотря на элемент иронии, неизбежной при оценке анахронического стиля жизни, преобладала доброжелательная ностальгия. Она вполне понятна, если речь идет об украинцах и евреях, оказавшихся под властью государства, откровенно направленной на ассимиляцию тех, к кому относились как к национальным меньшинствам. Львов до 1919 года являлся официальной столицей украинско-польского "королевства Галиции" с его двумя официальными языками - украинским и польским. Украинцы потеряли защиту своих конституционных прав как соправителей провинции. Евреи после крушения монархии 1918 столкнулись с гораздо откровенными проявлениями антисеметизма, чем это было в Австро-Венгрии или Западно-Украинской Народной Республике. Но, как это ни странно на первый взгляд, австрийскую власть вспоминали с симпатией и немало поляков, для которых на смену господству захватчиков (в польской терминологии, "zaborcow": те, кто поделили польско-литовскую Речь Посполитую) пришла желанная, воспетая в патриотических песнях независимая Польша. Идеализацию австрийского прошлого частью поляков можно объяснить не только тем, что при Австрии галицкая автономия обеспечивала (несмотря конституционные ограничения) доминирование польской аристократии, но и тем, что недавняя мнимая упорядоченность жизни в империи наглядно контрастировала с элементами хаоса, некомпетенции чиновников и импровизаций, неизбежных при "склеивании" новорожденного государства из провинций, которые имели собственные древние традиции и входившие ранее в монархии, весьма различных по устройству и стилю жизни.

Новый Львов

Львов в 1900 году старался не отставать от Парижа, Мюнхена и Вены, где сецессия стала чрезвычайно популярной. Международный триумф нового стиля подтвердила Мировая выставка 1900 года в Париже. Именно на ней в музее Львова закупили десятки образцов нового декоративного искусства. Тогдашние львовские газетные хронистры с сарказмом, удивлением или пафосом отмечали завоевания стилем модерн многих сфер львовского быта. "От дамской одежды, шляп и галстуков до мебели и ковров - везде, на выставках и в магазинах, встречаемся в обычной жизни с сецесийной модой" ... "Теперь все есть сецесийное - мебель, посуда, цветы, собачьи уши и хвосты, произведения искусства, стихи, скульптуры, фонари - словом, все, что бросается в глаза, должно быть сецессионным. Эта невинная мания, что принимает много зеленого цвета ... и является довольно приятной благодаря эластичным линиям ", - писали львовские журналисты.

Экскурсии Львов

С первых же шагов нового века улицы Львова изменились до неузнаваемости. Тумбы и стенды пестрили оригинально выполненными афишами, "сецессионно" заплясали буквы на вывесках, а под лучами новых электрических светильников в виде растений на кронштейнах с витрин магазинов полилась потоком фантастическая мозаика книг, эстампов, керамики и стекла, женской одежды и ювелирных украшений в новом стиле. В фельетонах на страницах газет давались рекомендации новых модных платьев и обстановки гостиных ... Проявлением новой общественной моды стало оформление общественных интерьеров - магазинов, аптек, гостиниц. Точно отразился общественный вкус в бурном росте кафе, оформленных в сецесионном стиле.

Возникает, однако, вопрос, почему Львов конца XIX-начала XX века называли австрийским не только обычные граждане, но и некоторые историки. Ведь после 1867 года внутренняя политика в провинции была в руках польских деятелей, преимущественно магнатов, а общеимперские дела (армия, международные отношения, основы конституционного строя) решало государство, которое юридически и фактически было австрийским, а австро-венгерским. С 1867 года все, что оставалось общегосударственным, называлось не императорским ("цесарским"), а "цесарско-королевским" - сокращенно ц. к. (на немецком языке K. K. - Kaiserlich und Königlich): цесарско-королевский совет министров, цесарско-королевская армия, цесарско-королевские министерства и суды, цесарско-королевские университеты и так далее. Это означало, что монархом был не просто император, а лицо, было одновременно императором Австрии и королем Венгрии. Определение "австрийская" относительно "двуединой" австро-венгерской монархии неточное, также неверных как и определение "Польша" относительно польско-литовской Речи Посполитой, основанной Люблинской унией 1569 года.

Австро-венгерский герб

Так почему же специфика львовской городской культуры воспринималась в "австрийском" контексте? Надо полагать, не только потому, что император был австрийским немцем (а не венгром или "австро-венгром"), а главное, что Львов в XIX- ХХ веков разделял существенные черты ментальности и культуры, которая формировалась в Вене, а также в таких городах как, например, чешско-немецкая к тому времени Прага, немецко-чешское Брно ("Брюнн"). Внешним проявлением этого был венский псевдоренессанс, а на рубеже веков - стиль, названный сецессией. Именно он определил лицо Львова конца XIX - начала XX века. Достаточно вспомнить знаковые для галицкой столицы места: Пассаж Миколяша и "современные", в тогдашнем понимании, магазины, кинотеатры дом Сегалей с его витражами; здания главного дворца (железнодорожного вокзала), Кредитного общества "Днестр" и Музыкального института имени Лысенко; скульптуру Люны Дрекслер, графика Станислава Дембицкого, живопись К. Стефановича, Казимира Сихульського, Елены Кульчицкой, импрессионизм Ивана Труша и экспрессивность полотен Олексы Новакивского, керамику фабрики Ивана Левинского, витые металлические конструкции на входных дверях и балконах домов, всяческие "Медузы-Горгоны", атланты и кариатиды. Легко заметить, что кроме венских образцов, орнаментике львовских зданий отобразились и украинские (в частности гуцульские) и "молодопольськие" мотивы. Атмосферой сецессии в воображение поздних поколений отмечено также товарищеской и частной жизни тогдашнего Львова. С ним гармонировал, например, интерьер кафе "Штука" ("Искусство"). Изящные фрески с аллегорическими сюжетами вдоль украшенных картинами стен, скульптуры, небольшие орнаментированные столики и стулья - все это казалось частью другой, "сладкой", счастливой жизни. "Печать небудничности" несли на себе также помещения самих создателей львовской сецессии: стены снаружи простого кабинета-мастерской ("мастерские") Елены Кульчицкой украшала нетрадиционная икона-гобелен "Богородица с ангелами", которую заполняли характерные для ар нуво удлиненные, эфирные силуэты. Образ "интеллектуальной столицы" среди знатоков художественной литературы и гуманитарных наук связывается с интеллектуальным титанизмом Иван Франко (рядом с тонким лиризмом его "Увядшие листья"), эрудицией Михаила Грушевского, философской систематичностью Казимира Твардовского, и, наконец, с литературными экспериментами "Молодой Музы" и "Молодой Польши", представители которых стремились поражать публику не только "декадентскими настроениями", но и непривычно легким, богемным стилем жизни. Одетые в стильные береты и пелерины, с артистическими бантами и кокардами посетители различных "черных Индий" и других богемных центров писали необычно печальные произведения о жизни и смерти (Петр Карманский или Василий Пачовский), одновременно устраивая шумные забавы. В воображении тех, для кого предвоенные времена были "золотым веком", художники и интеллектуалы этого времени казались удивительными, нестандартными существами.

Император Франц-Иосиф

Для многих город в эпоху fin-de-siecle (конца века) казалось еще оазисом национальной и религиозной толерантности. Этот тезис частично подтверждал, например, жизненный путь двух львовян - историка Ивана Крипякевича и приятеля его молодых лет, юриста Александра Надраги. Оба происходили из украинских семей, однако учились в совершенно польской среде (Крип'якевич, к тому же, замечал, что польский был языком повседневного общения также и в семейном кругу его родителей). Это, однако, не помешало им стать патриотами украинского Львова. Среди своих гимназических друзей они с теплотой вспоминали еще одного львовянина, выдающегося специалиста по истории польской литературы Юлиуша Кляйнера, еврейское происхождение которого сочеталось с польским национальным самосознанием. Наконец, тогдашний львовский патриотизм изначально имел определенные черты сверхнационального явления. Когда Францишек Яворский в начале XX века публиковал свои книги, он с ностальгией искал следы "серого", "древнего и вчерашнего" Львова, который исчезал на глазах. Этот утраченный Львов был одновременно, хотя и в неодинаковой степени, польским, украинским, еврейским, отчасти и немецким.

"Австрийская" эпоха надолго оказалась себя и в позднем повседневном быту львовян, в их обычаях и ритуалах. Освящение воды на Рынке во время Крещения, Приношение ветвей на Вербное Воскресенье и куличей и яиц во двор Святоюрского собора в дни Пасхальных праздников; украшения "деревца" (елки) в помещениях на Рождество - все это осталось в коллективной памяти горожан, как воспоминание о довоенных временах, хотя некоторые из обычаев были старыми.

Наследием предыдущей епохи стали также сами львовские дома и квартиры, сам образ идеального жилья. Помещения были очень разными:

"Эксклюзивные" с парадными и "черными" (для "службы") входами, товарными "виндами" (лифтами) и всеми удобствами внутри;

"Обычные", куда заходили через длинный совместный балкон, и жизнь которых концентрировалось вокруг внутреннего, захламленного вещами дворика

и наименее комфортные "Официны" (первые этажи зданий, выходящих во двор),

"Cутерены" (полуподвал) и мансарды.

Разными были квартиры и изнутри: от светлых, просторных и очень высоких до похожих на коридор узких, темных, тесных и неудобных.

В австрийские времена распространилось также представление элитарных кругов и тех, кто с ними солидарен, о том, какими должны быть идеальные отношения между людьми. Львовское городское сообщество строилось по неписаным правилам, которые разграничивали жителей разных социальных кругов или сословий. Строгая дистанция ("дистанс") отделяла господ от подданных, представителей финансовых элит от бедной интеллигенции, а ее, в свою очередь, от пролетариата (и тем более - от подонков общества), мещан от крестьян и так далее. Жизненными идеалами в элитарных и интеллигентских кругах являлись "солидность" (имущественная и моральная), умеренный консерватизм, сдержанность (умение здраво и сдержанно воспринимать и распространять информацию), соблюдение правил "хорошего тона" и прочее. Эти правила, в свою очередь, сочетались с принципами галантности в одежды. Праздничные бабочки или банты к фракам и более официальные галстуки, подобранные к мужским костюмам и рубашкам с приставными воротниками, понятно, меньше подвергались воздействию моды. Чувствительным к ней было женское платье, однако, и здесь к концу XIX века сложились определенные традиции. Широкополые шляпы, украшенные бантами или перьями, широкие платья, зимние меха с муфтами, вуаль и тонкие перчатки долгое время оставались признаками утонченности. Те, кто не вписывался в рамки "хорошего тона" в одежде и поведении, считались "нежелательными в "приличном обществе".

С этой точки зрения Львов конца XIX - начала XX века далеко не для всех был "городом мечты". Для многих он становился олицетворением несбывшихся планов и утраченных иллюзий. Лишь относительно небольшое количество жителей города жила в собственных домах. Гораздо больше было тех, кто всю жизнь снимал квартиры, путешествуя по городу с одной улицы на другую. Например, Ян Каспрович, прибыв во Львов, семь раз менял место жительства. Его современнику и другу Ивану Франко пришлось пройти достаточно длинный путь от съемной "стации", на которой он проживал как студент университета, до собственной виллы на улицы Понинской. Дистанция между владельцами помещений класса люкс и теми, кто с трудом мог оплатить однокомнатную "полу-кладовую", была весьма значительной.

То же можно было бы сказать и о должности. Стабильная, хорошо оплачиваемая работа "на всю жизнь", которую имели, скажем, государственные служащие, банкиры или даже железнодорожники, для многих тогдашних интеллектуалов нередко была мечтой, которая постоянно отдалялась. Вместе с ним таяла надежда на материальное благосостояние, зато росло ощущение отверженности и неустроенности. Этот сюжет был не только частым мотивом произведений многих львовских писателей, но и печальной реальностью. Для того же Ивана Франко Львов был как счастливым, так и роковым городом. Здесь вышли его выдающиеся художественные произведения и научные труды, а с ними, появилось и признание. Они сделали его одной из центральных фигур галицкой столицы. Здесь Франко стал тем, кого в разное время называли то Вечный Революционер, то Великим Каменщик, то Моисеем. Обратная сторона этой медали была, как известно биографам, не такой оптимистичной. Преследования со стороны "чужих" и общественный остракизм со стороны "своих" нередко делали писателя изгоем, неприкасаемый, "человеком между двумя мирами". Наконец, общественный имидж нередко усиливали импульсивные действия самого Франко, отделяли его и от польского, и от украинского Львова. Отсюда и аресты, и тюрьма, и поломанная научная карьера, а с ней - ненадежные заработки "у соседей" и хронические материальные трудности... Смерть во славе и одновременно в одиночестве и забытии.

Актуальной проблемой, скрытой за маской либерализма и толерантности, было национальное противостояние. На протяжении всей второй половины XIX века в городе обострялась борьба за общественное пространство между поляками и украинцами. Так, "украинский Львов" и далее ассоциировался с церквями: Валлашской (Успенской), Преображенской, Николаевской, святой Параскевы-Пятницы, Онуфриевской, святых Петра и Павла, Святодуховской... Над ними "царил" святой Юрий - резиденция греко-католических митрополитов. Возвышающийся над городом, на протяжении XIX века он был воплощением солидности и консерватизма, а на рубеже веков связывался с национально-религиозным возрождением (хотя были периоды, когда львовяне видели в Святоюрских палатах прежде всего центр москвофильства). Отражением достижений украинцев стали дополнять здания важнейших общественных, учебных и религиозных украинских учреждений: Народный Дом, "Просвита", "Днестр", "Народная гостиница", Греко-Католическая Духовная семинария, Академическая гимназия, Национальный музей (во времена Австрии он назывался церковным), кооперативные объединения, фабрики Ивана Левинского, скромный дом "Народной лечебницы" и другие.

Скрытый внутри "австрийского" "Львов польский" был территориально большим. Он издавна охватывал костелы: Доминиканский, Бернардинский, Иезуитский, Кармелитов, святого Николая, Антония, Марии Снежной.... Особый статус, аналогичный тому, который имел святой Юр, здесь имел Латинский кафедральный собор ("Катедра"). На первый взгляд, здания органов власти (цесарско-королевского наместничества, магистрата, жандармерии) в этой картине были относительно нейтральными. Однако фактически они в то время также принадлежали польскому Львову - так же, как и Львовский университет, Политехника, библиотека Оссолинских, а также большинство банков, многочисленные предприятия и тому подобное. Наконец, памятник Адаму Мицкевичу в центре города тоже должен был символизировать его "польскость".

Отдельную нишу между польским и украинским Львовом занимал Львов еврейский с синагогами "Золотая Роза", Темпель, хасидская и другие. Жилыми кварталами в центре города и в предместьях, большими и меньшими магазинами в разных частях городской территории, принадлежавшие последователям "Моисеевой веры", разделенными между ассимилированными и теми, кто стали горячими сторонниками политического возрождения.

Комплекс Армянского кафедрального собора сигнализировал древность армянской общины, которая, несмотря на языковую спольщенность, помнила о своих традициях.

Естественно, что город зримо и незримо было расколото также по социальному признаку - на престижные элитарные улицы и бедные рабочие кварталы, которые не могли похвастаться хорошей славой. "Город живых" окружали кладбища, одно из которых - Лычаковское - в австрийские времена превратилось в настоящий "город мертвых". Однако и эта территория была разделена. В отличие от Яновского и других, забытых временем кладбищ, Лычаков стал местом покоя богатых и известных людей австрийского Львова.

Размещенные здесь монументальные семейные часовни Дунин-Борковских, Адамских, Кшечуновичей, Цетнеров, Бачевских, Малиновских - великолепием украшений часто не уступали городским зданиям. Ряды могил чередовались с просторными аллеями, что только усиливало "урбанистические" аналогии. Также здесь, кроме чисто человеческих, индивидуальных эмоций скорби и сожаления по тем, кто отошел, львовяне воплощали свои национальные чувства и политические пристрастия. Об этом свидетельствовали, с одной стороны, памятники Маркияну Шашкевичу, Омеляну Огоновский, Владимиру Барвинскому, склеп членов греко-католической метрополической капитулі, а с другой, например, захоронение польских повстанцев 1863 года, могилы Северина Гощинского, Марии Конопницкой, Лозинского, Кароля Шайнохи, Франца Смолька так далее. Увековечены в камне жители "Львова мертвых" превращались в символы, примеры для подражания для жителей "Львова живых".

Несмотря на разделения и противоречия, которыми жил ЛЬВОВ-LWOW-LEMBERG на рубеже веков, во многих поздних воспоминаниях популяризируется образ веселого, "приятного во всех отношениях" города. Так, для польского хирурга Лясковницкого (в жилах которого текла и украинская кровь) Львов в первые десятилетия XX века был идеальным микромиром, где в элитарных кругах учились и занимались спортом, могли вызвать друг друга на дуэль, но так же легко, почти шутя, прощали друг другу: "Львов, к которому деньги плывут рекой ... - вспоминал он позже, - стал городом парков, театров, кинотеатров, кафе, развлекательных заведений и ресторанов". Для Мечислава Опалека, Лясковницкого и ряда их современников такой полумифический город представлялся миром молодости. Для средних слоев городского населения он считался образцом общественного строя "неиспорченных" вкусов и манер. Для интеллигенции - воплощением утонченной эстетики, центром литературно-художественной и научной жизни края. Для рядовых горожан - олицетворением спокойствия, комфорта, порядочности, порядка и дисциплины. Наконец, для сторонников социальных изменений и национальной эмансипации - местом реализации политических проектов, которые должны, в их представлении, определить будущее. В конечном итоге, попытки либеральных кругов смягчить национальные и социальные антагонизмы не были успешными. Наоборот, несравнимо лучшими условиями демократизации устройства пользовались главным образом экстремисты и в среде верхушки, и среди ее оппонентов. Но одновременно лучшие условия общественной деятельности украинцев во Львове, чем в Киеве (не говоря уже о Харькове или Одессе), а для поляков, чем в Варшаве и Познани, обеспечивали общеукраинское и общепольское значение политических движений и течений, управляемых из Львова. Если речь идет о поляках, то даже Краков не мог конкурировать со Львовом, где сосредоточивались общегалицкие государственные учреждения и общественные структуры. Только в следующем периоде вовлечение масс в противостояние и каждый раз более успешная демагогия руководителей массовых движений стали факторами растущей непримиримости социальных и национальных течений.

Острота социальных и национальных конфликтов, усиленных Первой мировой войной, жестокость тоталитарных режимов, орудиями и жертвой которых стали миллионы людей, свели на нет попытки гармонизации общественных отношений, которые, как казалось, несмотря ни на что намечались в австрийской Галиции. Если такие как Франко и его единомышленники считали Австрийскую Монархию "грязью между краев Европы", то другие, сравнивая ее с будущими преступными режимами, считали кк почти "потерянным раем". Это показывает, насколько упала общественная мораль и политическая культура следующих поколений. Виноваты ли здесь те течения и те деятели, которые разжигали конфликтные ситуации в сравнительно спокойной атмосфере начала XX века? - вопрос, на который невозможно найти однозначный ответ.

Стоит отметить, что популярное на Западе определение "русская" по отношению к советской власти, является более правильным, чем определение "австрийская" - по отношению к государству Габсбургов, потому, независимо от пропагандистских фраз, СССР в большей мере продолжал российско-имперские традиции, чем императорская Вена чисто австрийские.

из Истории Львова. Том второй (1772-1918 годы). Издательство Центр Европы. 2006 год