Ссылки львовских женщин на Донбасс в 1945 году.

Государственная проверка.

Со 2 на 3 января 1945 года широко прокатилась во Львове волна ночных арестов. Жители Львова, которые следующие пять дней были все еще на свободе, не могли на сей раз, несмотря на горький опыт 1939-1941 годов, понять мотивы массовых арестов. Только значительно позже люди узнали, что советские граждане, которые в течение некоторого времени жили под немецкой оккупацией, подвергаются суровой государственной проверке на предмет сотрудничества с оккупантом. После трех лет немецкой оккупации (1941-1944) судебные органы НКВД и НКГБ расследовали слишком тесное сотрудничество с оккупантами. В основном подозриваемыми были "государственные" немцы (Reichsdeutsche), этнические немцы (Volksdeutsche), украинцы, воевавшие на немецкой стороне, сообщники по грабежам и убийствам евреев. Проверяли также и честных граждан по обвинению в коллаборационизме - в самом широком смысле этого слова: чиновников, инженеров, врачей, учителей..., или по поводу участия в активной обороне, таких как поляков из АК и гражданских организаций, состоящих под контролем Правительства Республики Польша в Лондоне. Так как у поляков были паспорта с периода 1939-1941, они «добровольно» голосовали за присоединение Западной Украины к СССР — то они соответствовали, с точки зрения выше упомянутых властей, требованиям ко всем другим советским гражданам. Мало кто понимал ситуацию, поэтому было повсеместное удивление наравне с угнетением. Правительство в Лондоне не предвидело такой возможности и, следовательно, десятки тысяч польских граждан, не освобожденных от присяги, стали жертвами...

Списки кандидатов на государственную проверку готовились в течение полугода, на основе всех доступных источников информации, в том числе анонимных доносов. В проходящих после ареста процессах рассматривалось обвинение и выдавалось либо оправдание, либо приговор. Процессы, по сведениям некоторых очевидцев, проводились довольно объективно. Каждый тип преступления имел свою статью, а приговор выносился на основании конкретных доказательств вины, совершенной «советским гражданином» по отношению к его «законной власти».

Суд НКГБ состоял из трех инстанций. В первом Следователь (следственный судья) допрашивал, обвинял и сам протоколировал, зачитывая в конце текст протокола. Обвиненный его подписывал, подтверждая таким образом согласие с обвинением следователя и собственной защитой. Адвоката не было. Каждый обвиняемый сам был сам себе адвокатом. Некоторые материалы дела возвращались на место преступления, для допроса новых свидетелей, или нахождения письменных доказательств отсутствия вины. Второй инстанцией являлся прокурор НКГБ, который на основе материалов, предоставленных следователем также самостоятельно допрашивал в его присутствии, и делал запрос на приговор к третьей инстанции, которой являлся полковник НКГБ, уполномоченный выдавать оправдательный или осуждающий приговор к ссылке в так называемом криминальном транспорте для дальнейшего проживания в качестве заключенного или полу-заключенного (общая жизнь). В основном приговоры получили только те политические подсудимые, осужденные за вражескую деятельность против советской власти во время повторного прихода советской армии и гражданских властей летом 1944 года. Те, чья деятельность связана с периодом немецкой оккупации, а в соответствии с доказательствами она закончилась летом 1944 года, когда немцы отступили, как правило, освобождались и, получив на руки паспорт и документ об освобождении, возвращались группами уже как свободные граждане на место своего прежнего проживания. Через освобождение они получали право выбора и выезда в Польшу.

Обвинительные приговоры получили «этнические» и «государственные» немцы — как люди без родины, убийцы евреев и украинцы, пойманные с оружием в руках — всех их отправили в глубь России.

С 3 по 8 января арестовали во Львове и близлежащих районах около 17 300 человек, заполняя все тюрьмы, лагеря, полицейские участки и аналогичные места массового и хорошо охраняемого содержания. Политические аресты проводил НКГБ, прочих преступников задерживал НКВД. Проникали в самые широкие круги общества, и этим объясняется очень разнообразный состав. По этой причине, очень раздражало и унижало политических заключенных, содержанием их бок о бок с убийцами, ворами, проститутками, «стукачами», бандитами и людьми, которые за белый хлеб с маслом отказались от родины. Огромное впечатление вызывали аресты нескольких профессоров Университета и Политехники, многих врачей и инженеров и художников, связанных между собой — то есть людей доселе охраняемых и даже привелегированных.

Тюрьма — Вывоз.

В ночь с 8 на 9 января после нескольких часов досмотра всей квартиры часть людей около 3:00 отправляли в милицейский участок улице Потоцкого, а через два часа в тюрьме на Лонцкого. Арест проходил в присутствии офицера и шести солдат. Офицер представлял документ, предписывающий «принять в арест гражданку...». Офицеры НКГБ в основном носили с собой толстую папку с подобными документами. После досмотра, в течение которого был напакован целый мешок переписки, корреспонденции, документов, фотографий, заметок — включая кухонные рецепты и расчеты для ткацкого станка — людей гнали в морозную ночь, по скользкими улицами, под добрые слова «быстро», или «прямо». Так как офицеры обещали, что через 2-3 дня подозреваемых отпустят домо, то многие  брали собой только одеяло, подушку, полотенце, мыло, халат, немного еды. Многие не имели сменного белья!

В милиции находилась большая группа мужчин и женщин, молодых и старых, испуганных и задиристых, из разных слоев общества.

Оттуда, около 5:00 утра людей перевозили в плотно нагруженном, крытом грузовике в тюрьму на Лонцкого - женщин и мужчин вместе.

В коридоре разделяли женщин от мужчин. Личный досмотр женщин проводили женщины.

Без личных вещей дамы оказывались очень рано утром в зале №109 на втором этаже. Узникам хотелось пить и было жарко. В зале стоял один унитаз и умывальник с работающим краном, где люди пили воду. Работал обогрев. Задержанных пускали по одному или группами. Некоторые женщины знали друг друга и тепло их встречали, одних задержали дома ночью, другие еще днем на работе в канторах, банках, школах, магазинах. Инстинктивно женщины устраивались рядом друг с другом - интеллигентные дамы в камере были в большинстве. Спать ложились голова к голове. Некоторые молодые девушки - студентки - добровольно соглашалась на различные работы, с тем чтобы установить связи с соседними камерами. Действовала связь по водопроводным трубам. От камеры к камере, подавались разными способами имена и мировые новости. Дни проходили лениво за уборкой камеры и разговорами, сном, очень тщательным мытьем всего тела щеткой и мылом в ледяной воде, по очереди в одном умывальнике. Узники ожидали посылки, содержимое распределялись между близкими. В первые дни делались крошечные карты из коробок для сигарет, играли на глаз в уголке возле печки. Проводились вечера с шутками, декламацией стихов, даже тихо пелись песни, говорили о прочитанных книгах, разговоры на французском. Вшей не было, но очень донимали клопы. С первых дней царил голод: утром 1/4 л теплой воды, в полдень 400 грамм хлеба, днем пол литра супа — то есть, опять таки горячая соленая вода с плавающими головками селедки или кожурой от картофеля... Супы были полностью лишены жира. Наиболее долго тянулись дневные часы - от заката до вечерней переклички и включения сильно яркой лампы, которая била в глаза всю ночь. Это были часы откровенности, длинные рассказы о себе, семье, особенно о детях.

Вызов на допрос в целом выглядели следующим образом: громкие шаги, отпирание ржавого прута каким-то ломом и охранник у дверей камеры, спрашивающий фамилии «на букву» К или Б или Д. Только когда прочитана фамилия, указанная на бумажке, подруга «по судьбе» перекрестившись выходила на допрос. Эта система вызова по начальным буквам затрудняла ориентировку в фамилиях. Иногда охранник не знал, в какой камере искать соответственного человека, и если бы он называл фамилию, то тем самым вызывал на допрос. Когда-то он не находил человека в камере, то продолжал искать таким же дурацким образом.

Бывало, что никто не приходил побитым, но все возвращались нервно утомленными и испуганными от угроз. Вся камера молилась общим полушепотом до самого возвращения вызванной из допроса. Общая молитва вошла в привычку с первого дня, укрепляла дух и успокаивала нервы. Иногда вопросы имели характер автобиографии, обвинений никаких могли и не предъявлять, ничем не угрожая.

Примерно через две недели, начали делать «переселения» - каждый раз кого-то из сокамерниц вызывали «с вещами» навсегда. Те, чьи дела рассматривались с временным приговором на вывоз и принудительный труд, направлялись в большую общую камеру «на выход» - камера №113 в ужасных условиях: давка была таковой, что нельзя было ни сесть, ни лечь с распростертыми ногами, отсутствовала вода в камере, была вонючая забитая уборная, из которой выливалось через верх, вши, жара до умопомрачения и царили споры, ругань, или по меньшей мере злостные и оскорбительные слова, враждебность. Люди просили охранника, чтобы тот с какой-то периодичностью открывал дверь в коридор, откуда ватали легкими запас прохладного и свежего воздуха.

3 февраля после мытья и дезинфекции, не получив обед, узникам приказал выходить с вещами, а всю посуду оставить. В еще одном, большом, пустом зале осужденных собрали и снова после личного осмотра, составляли за столом записи на каждую из узниц. На каждом этапе проводилась дезинфекция и проверка вещей.

Во второй половине дня, группами по десять осужденных отвели по лестнице во двор и, под аккомпанемент матерщины, ударами руками и прикладами, в неслыханно быстром темпе загнали на грузовики с вооруженным конвоем со штыками. Грузовики были такими перегруженными, что нельзя было ни дрогнуть, ни подвинуться. Перевозили из двора на улице Сапеги к Черновицкому вокзалу. Во Львове стояла дождливая погода, мокрый холод, грязь и пятна грязного снега, все казалось серым. Группы угрюмых людей стояли на тротуарах и искали своих близких. Город знал об освобождении тюрем. Людей вывозили с самого утра. Выгрузка из грузовика проходила так же как и загрузка — быстро и брутально. Нужно было поднимать ноги, чтобы перебежать рельсы, лужи и скользкий утоптанный снег. Онемевшие ноги отвыкли от движения и не хотели идти, но еще больше никто из нас не хотел получить удар в спину. Хриплое «быстро, быстро» вытягивало из нас максимум усилий. На рельсах, на какой-то колее стоял очень длинный поезд, составленный из вагонов для скота. Перед каждой дверью стоял пандус. Мгновенно людей загнали внутрь и захлопнули дверь. Через некоторое время вагон догрузили дополна — в общем ехало сорок с лишним женщин с вещами в одном вагоне. К началу колеи подъезжали все новые полные вагоны. Темп был такой как в военное время, когда проходила эвакуация! В вагоне была полная темнота. Узницы рассаживались на одеялах, окутавшись до пояса другой сухой половиной одеяло - поджав ноги вверх, коленями под подбородок. И так кошмарно прошли сутки, прежде чем поезд начал двигаться. Снаружи почти ничего не было видно, разве что через маленькие зарешеченные окошка или через щели. Несмотря на многоразовый «шмон» нашлись ножи, которыми вырезались дырочки в досках и смотрели через них. Ужас заключался в том, что был февраль, мороз, а в вагоне нету печки и воды. Родные и близкие бегали около запечатанных наглухо вагонов, их постоянно отталкивали багнетами, но несмотря на это они упорно набегали на вагоны. Выкрикивали фамилии, имена. Наиболее отчаянно звучали тонкие детские голоса.

Ссылка отделила жен от мужей, матерей от детей, мужчин от семей, стариков от внуков... В вагоне ехала мать с одной дочерью, другая осталась в тюрьме, сын ехал в мужском вагоне. Ехала дочь, чей старый отец был заключен в мужскую тюрьму. Ее мать осталась дома одна, сестра - в тюрьме.

Конвоиры одеты в толстые дубленки и шапки, валенки до колен - это было грозным открытием...

Через Суток отстоя поезд двинулся. Раз на сутки поезд останавливался, всегда за пределами станций, открывались двери, давали ведро или максимум два ведра холодной воды, грязной с кусочками льда, дерева и мусора. Посуды для питья было немного, у кого не было своей — ждал на одолженную. Раз в сутки подавали сухой, замерзлый хлеб из вагона-склада. Вместе с хлебом давали очень соленую сухую селедку. Жажда сильно мучила, даже еще больше чем холод. В конце недели многих узников начали мучить кишечник, вздутие живота и запоры, а организм был таким обезвоженным, что моча выходила максимум раз в день в углу вагона в маленький, невероятно грязный и обмороженный тазик. Кроме того, кусали вши, но с этим ничего поделать было нельзя, поскольку было темно и невозможно было раздеться из-за холода. Ноги грели таким образом, что снимали обувь и клали их под соседку, сидящую рядом, руки прятали под мышками.

На вторые сутки езды к востоку от Львова убежали несколько мужчин через выпиленные доски, выскочили на ходу, ночью. 

В мужских вагонах, откуда бежали, остальных жестоко избивали и до конца поездки в качестве наказания их оставляли без воды. Один из них умер от заражения крови, вызванного загрязнением ран от побоев. Несколько человек погибли в пути. 

После семи дней путешествия поезд остановился в каком-то месте. Целые сутки дверь держали закрытыми, так как нарушился из-за предыдущего приказа какой-то график и распорядок, которые создался в течение недели езды. Позже выяснилось, что лагерь, куда должны были высадить, не был подготовлен.

С 4 по 11 февраля из Львова перевезли примерно 1700 человек - более тысячи мужчин и около семи сотен женщин. Это количество уменьшилось в цифрах в ближайшие дни после высадки...

Наконец, на серый и грязный рассвет начал последовательно открывать двери вагонов и высаживать осужденных. Сначала женщин, затем мужчин.

Рядом с рельсами стояло несколько одинаковых и аккуратно выглядящих домиков со ставнями и ограждениями - рабочая колония, кроме того несколько железнодорожных путей с маленькая станция с надписью «Краснодон».

Характерные терриконы не были видны из-под снега. Перед станцией стояла группа военных, а сбоку два или три открытых грузовика. Из вагонов вышли стоящие на онемелых ногах женщины, молодые девушки - почти детей и немощные больные и апатичные старушки. На вокзале многие не знали, что едут работать в лагерь. После разгрузки вагонов с женщинами, узников вели, подгоняя по рельсам несколько сотен метров до больших деревянных ворот. Затем люди опять стояли несколько часов на морозе перед воротами лагеря. Там поставили длинный стол, а на нем высокую стопку актов. Вызывали не по алфавиту, а по какой-то другой очередности — по местам лишения свободы, поскольку мои данные находились в группе женщин из Лонцкой тюрьмы во Львове.

Люди устали и были голодны и замерзли. После входа в ворота, выяснилось, что лагерь состоит из двух больших многоэтажных каменных зданий. Нижняя часть многочисленных окон заклеены были глиной. Вокруг зданий колючая проволока, а на четырех углах четыре «вышки», на которых день и ночь дежурила охрана вооруженная в ППШ. Кроме того, недалеко от проволоки - небольшой дом с баней и дезинфекция. Рядом - ужасная общая уборная (16 мест в согнутом положении!), в середине двора - кузня со станками и большая часть двора между и вокруг зданий, где узники становились на перекличку. Перед воротами, за колючей проволокой находилось третье того же размера и внешнего вида здание, где жили наши воспитатели - офицеры НКВД и несколько десятков конвоиров, их кухня, а рядом — небольшой дом-магазин.

За воротами можно было свободно разойтись в пределах двора. Одно здание было женским, а другое для мужчин. В здании работали калориферы. Было очень тепло в залах, коридоры — холодные. Также работало электрическое освещение, но лампочки вкручены были только в коридорах, в «камеры» попадал свет только через открытые двери. Со временем появились небольшие масляные лампы «коптилки». Не было никакой мебели, кроме двухэтажных коек, без матрасов, ни одной скамейки, стол, вешалки, голые стены и нары, но было тепло, крыша над головой и была возможность вытянуть ноги. Голодные и замерзшие сокамерницы жадно набросились на жирный горячий суп из капусты, фасоли и маринованных помидоров. Через несколько часов появилось первое заболевание — понос (диарея), которая в течении пребывания в лагере, разрушала здоровье. Поскольку одновременно с супом поставили большую бочку с кипятком, можно было поправить срочную нужду в горячей жидкости и не есть суп на голодный желудок...