Настроения в обществе.

При обсуждении настроений, психологической реакции, чувств польского населения во Львове во время советской оккупации может быть полезным понятие, используемое Томасом Шаротой при анализе настроений господствовавших в оккупированной Варшаве - «психологического жизненного пространства». Его составляют две области - с одной стороны, зона страха и тревоги, а с другой - вера и надежда. Влияние на них имели внешние и внутренние факторы. Советских оккупантов интересовало расширение зоны страха и тревоги. Его целью было превратить все население в человеческую массу, подданной воли захватчика. Террор должен был послужить для того, чтобы вызвать у людей не только «типичную реакцию, которая сопровождается чувством страха - […] уйти от угрозы, отказаться от действий направленных против захватчиков», но также для определенной активности - для поддержки действий новых властей. Пассивное отношение являлось только переходным этапом, определенный минимумом. В отличие от немецких оккупантов, советский захватчик требовал, чтобы его не только боялись, но и любили. Также настроение населения формировали сопутствующие страху за свою жизнь и жизнь близких, материальные трудности и «ежедневное сталкивание с жестоким унижением человеческого достоинства и национальной гордости, необходимость пересматривать систему и шкалу ценностей».

При анализе настроений поляков во Львове под советской оккупацией следует принять во внимание то, что это был период для польского населения, наверное, самым трудным. Надежды на быстрое освобождение, вызванные верой в мощь союзников, что в некоторой степени облегчали шок от поражения польского государства в сентябре 1939 года, брутально развеяла немецкая победа на Западном фронте в июне 1940 года. Этот удар, нацеленный по «области веры и надежды», совпал во времени с увеличением советского террора, кульминацией которого стали стали действия массовой депортации - в апреле и в июне. Крупномасштабные депортации, массовые аресты и уничтожение многих польских подпольных структур, усилили страх до самых краев. Уже в марте 1940 в одном из докладов написано: «Люди - особенно поляки - уже на пределе своих сил. Непрерывный страх перед депортацией, непрерывные обыски, выселение из своих домов, постоянный холод и голод, регистрация и аресты - все это привело одних к состоянию полной черствости и апатии - других в состояние озверения».

Тот «ужасный страх», «большевистская травля и унижение человеческой личности» не имел своего аналога на другой стороне демаркационной линии. Даже через несколько месяцев после отхода советской власти Лех Садовский, прибывший из Варшавы во Львов дал оценку того, что «Львов коснулся коллективный психоз страха».

Военное поражение в 1939 году вызвало глубокое потрясение среди польского населения во Львове. Уныние, отчаяние и апатия сочетались с чувством негодования по отношению к довоенным государственным властям, которые не только привели к поражению с немцами, но и повелись позорно, покинув воюющею страну. Более близкое столкновение с Красной Армией, относительно мягкая (на фоне последующих действий) политика советских оккупационных властей в первом периоде, цивилизационный примитивизм прибывших - улучшили настроение. Результатом этого могли были стать всевозможные слухи и предсказания о скором освобождении Львова от советской оккупации еще в 1939 году. Убеждение о военной слабости Советского Союза, тезис о «Колоссе на глиняных ногах» обосновали первые недели советско-финской войны. «Финны, ранее равнодушные, вдруг стали близкими к сердцу поляков», а донесения об их очередных успехах воспринимались с искренней радостью. Зимняя война и обострение отношений Советского Союза с западными странами делало все более вероятным конфликт между союзниками и СССР, и тем самым освобождение Львова от советской оккупации.

Однако, в декабре 1939 случились два события, которые больно сказались на поляках. Первые массовые аресты усилили опасения по ужесточению анти-польского курса оккупационных властей. Второй удар был направлен на основы материального существования. Отмена «злотых» дала негативную реакцию всех кругов польского общества. Тогдашний журналист «Красного Штандарта», Януш Ковалевский присутствовал на массовом собрании работников фабрики Бачевского на Знесении: «Я пошел того же дня на вече [...], чтобы успокоить настроения. Я чудом вышел живой из этого собрания. Работники хотели разорвать меня. Они выкрикивали все, что было у них на сердце, что Красная Армия грабит, что днем и ночью вывозит со складов фабрики товары и сырье, и в то же время требуют производства. Что это вторжение и дикая оккупация, а не «освобождение».

Когда не осуществились очередные «верные» термины разгрома захватчиков и завершения войны, польское население свои надежды связывало, как правило, с весной 1940 года и с началом наступления союзников на западе. Это почувствовал даже прибывший из Киева Петр Панч, записав в своем блокноте: «Они в ожидании весны». «После весны, Польша будет в пределах своих границ». Еще более выразительней, настроение польского населения во Львове в марте 1940, представили в отчете одного из беглецов из-под Советской оккупации: «Угнетение и страх сделали уже очень большую ссадину в закаленных душах поляков. А «последним спасательным кругом» для несчастных жителей под советской оккупацией является заветная для них весна. На нее рассчитывают все: и большие, и маленькие - и разочарование ею, если наступит, станет самым страшным. Все - даже те, кто наиболее всего боялись бомб и гранат — ничего себе так сейчас не желают, как сигнала воздушной тревоги и шума самолетов. Они молятся почти о как можно скорейшей на этих землях войне».

Длительное ожидание и нетерпение, усиленные крайне трудными материальными условиями рождали сомнения. Этому пыталась противодействовать выпущенная во Львове подпольная пресса. В первом издании подпольной газеты «Побудка» от 18 февраля 1940 года обращались к жителям Львова: «Не унывайте и сохраняйте терпеливость! Уже вскоре, в ближайшие недели произойдут события, коей конечной целью будет полный разгром наших озверелых угнетателей и возрождение нашей Отчизны! Бог с нами!».

В ответ на новость о заключении финско-советского мира «население было глубоко разочаровано[...], поскольку ожидалось, что конфликт на севере будет развиваться, и даже повсеместно верили, что вскоре начнется война с Румынией. [...] Польское население в тогдашнее время ожидало, что после окончания войны советские власти возобновят репрессии и заново возьмутся за массовые ссылки».

Эти предположения должны были наступить неожиданно быстро. Апрельская депортация вызвало изумление и почти панический страх среди поляков.

Такое настроение «ужаса, страха и черного траура» смягчила поступающая информация с 10 апреля о начале военных действий на Западе Европы. Хотя первые новости о немецких успехах в Дании и Норвегии не настраивали на оптимизм, но, тем не менее, безоговорочно верилось в мощь Франции и Англии. Ход кампании на Западе принес трагическое разочарование. Поступающие из мест сражений в Нидерландах, Бельгии и Франции сообщения извещали об очередных неудачах войск союзников. Им не хотели верить, ожидали и записывали каждую новость, подтверждающую ход военных действий изменяется. Польское население, несомненно, подвергалось военному психозу, который царил во Львове. В мае и июне распространялись признаки подготовки СССР к войне: строительство противовоздушных рвов на цитадели, воздушные учения, перемещения войск и танковых колон.

Сообщения сначала о падении Парижа, затем о подписании Францией соглашения о прекращении огня потрясли Львов.

Беспрецедентное поражение французского союзника, с которым связано столько надежд, склоняла также к переоценке мышления.

Не успели горожане во Львове остыть после новостей о военном поражении Франции, как прокатилась по городу очередная волна депортаций. Коснулось это практически исключительно беженцев, но и среди депортированных были друзья, и даже родственники жителей Львова. Драматические сцены ссылок являлись еще одним брутальным напоминанием, что такая судьба может постигнуть каждого. Страх перед депортацией усиливался письмами от сосланных, которые начали регулярно приходить прибывать из Казахстана в июне 1940 года. «От них приходили вести, от которых в венах замерзала кровь..., об их бедности, страдании, голоде, тоске вдалеке от родины...». Возможно, самый большой ужас вызвала у жителей Львова «новость [...], что бывали случаи, что дикие киргизские пастухи бросались на наших женщин, лишали их чести и сводили их в уровень каких-то рабынь восточных гаремов».

В одном из докладов, представленных польским властям в изгнании так описывались настроения поляков в самые сложные месяца летом 1940: «В основном сильное угнетение. Люди, считающие себя поляками, ожидают вожделенных изменений, скорее прозябают, а не живут. В театрах, кинотеатрах их не встретить, в кофейнях редко собираются на посиделки (встречаются такие и среди евреев). Частично работают за кусок хлеба, и во многих случаях, не имея работы доедают остатки былого расцвета, и даже та часть населения, которая работает, также частично продает личные вещи. Некоторые работают в организациях. Есть такие, кто в водке, которая в изобилии, ищут утешение - те обычно обречены. Другие, послабее, смирились со своей судьбой, записались в городскую организацию по семейной помощи и таким вот образом защищенные, живут себе свободно».

Осенью 1940 года настроение поляков стало улучшаться. На этот раз надежды были связаны с Великобританией и Соединенными Штатами. Появились также очередные надежды на столкновение двух союзников - Советского Союза и Третьего Рейха, «которое, следовательно, должно принести свободу». Общественность, которая брала новости из радиопередач, чувствовала ужесточение международной обстановки и ожидало критических инцидентов еще до прихода зимы. В любом случае считалось, что в крайнем случае до весны должна была наступить какая-то развязка». На рубеже 1940 и 1941 годов моральный дух польского населения Львова поднимали ведомости о военных поражениях невезучего союзника Германии — фашисткой Италии на африканском континенте и в Греции. Очередными событиями, которые давали надежду на позитивные изменения, являлось вступление Третьего Рейха в конфликт на Балканах. Хотя Балканская кампания принесла еще один блестящий успех Вермахту, однако, новости о захвате Пелопоннеса почти совпало с информацией о появлении германских войск в Финляндии. Это был четкий сигнал обострения советско-германских отношений. Тысячи жителей Львова с большим нетерпением - некоторые с надеждой, другие со страхом — ожидали начала немецко-советской войны.

22 июня 1941 года война стала реальностью.

Большую роль в формировании настроения сыграли слухи. Провравшаяся советская пропаганда, ограниченный диапазон действия небольшой подпольной прессы способствовали формированию сплетен. В небольшой степени удовлетворял информационный голод относительно легкий доступ к иностранному радио. Тем не менее, радио не могло обеспечить источник новостей о деятельности советских оккупационных сил на оккупированных польских территориях.

Слухи, ходившие по Львову с первых дней войны не исчезли вместе со вступлением Красной армии в город. Одна из таких новостей, которые наэлектризовали город в первые недели оккупации, сообщала о передачи Львова советскими властями Германии. Красноармейцы скупали все товары из магазинов, и это порождало подозрения, что советские власти захотят отдать опустошенный город своему союзнику - Германии. В подтверждение могла послужить предварительная передача Вильнюса Советским Союзом Литве в октябре 1939.

Гораздо дольше продержались слухи, которые появились во Львове в середине октября 1939 года. По слухам сообщалось, что на польско-румынской границе собрались румынские и союзнические (французские) войска, которые в любой день должны были выступить против советского захватчика.

Несмотря на то, что оккупационная пресса широко высмеивала такого рода слухи, они ходили и впредь среди поляков. В начале ноября во Львов стали поступать вести «об освобождении Станиславова и Коломыи». В ноябре и декабре 1939 года «безумные сплетни вводили в заблуждение польское общество, мол «польская армия вместе с английской, румынской и венгерской в любой момент (11 ноября, 8 или 24 декабря 1939, в январе-феврале... а, наверное, в мае 1940) с юга вступит на нашу территорию и освободит от захватчиков». 11 ноября 1939, как говорили «по большому секрету», должно было вспыхнуть восстание в городе. Восстания, впрочем, происходили все более частыми и появлялись постоянно до весны 1940.

Начало советско-финской войны принес новую волну фантастических новостей. Огромное волнение и много не в полной мере обоснованных, но поражавших воображение и вызывающих ужас слухов, вызвала первая массовая депортация. Во Львове распространялась новость о замерзлых трупах стариков и детей, которых выбрасывали из вагона прямо в снег и похоронах на Яновском кладбище четырех сотен жертв морозов, которые находились в поездах на депортацию, проходящих через город.

Почти ответными слухами и выражением мечты о возмездии за преступления, была настойчиво распространяемая во Львове новость о покушении в марте 1940 на двух высокопоставленных чиновников из НКВД. По одной из версий, якобы погиб сам шеф Львовского НКВД, а его заместитель получил серьезные ранения. Некоторое время спустя, два офицера Красной Армии якобы были убиты.

Не всегда слухи мотивировали и консолидировали, иногда вызывали сомнения и нерешительность. Во Львове переживали это довольно часто. Опасения вызывала, например, инструкция выдавать в случаях паспортизации так называемые «волчьи паспорта», обладатели которых будут вывозить вглубь СССР. Дошло до парадоксальной ситуации, что одна из подпольных газет регулярно печатали ведомости «Агентства БиБиСи» (Баба Бабе Сказала, как шуточно называли во Львове слухи), которые ходили по Львову (бюллетень «Переживем» от 4 марта 1940 года), а другие в то же время боролись со слухами. В конце февраля 1940 года еженедельник «Побудка» признавался, что слухи начали развиваться «до чудовищных масштабов». В городе распространялись тревожные вести о смерти Падеревского и конфликте Сикорского с политическими и военными властями союзников». То, насколько вредными являлись, даже мотивированные благородными побуждениями, поданные в распространяемых среди жителей Львова листовках ложные вести, может служить пример объявленного в конце декабря 1939 приказа Штаб-квартиры центра «Любич», где заявлялось, среди прочего, что по Венгрии «на территорию Польши вступила польская армия», или текст предполагаемого обращения генерала Сикорского, который вышел в самый трудный период для поляков - августе 1940 года, где содержалась информация о том, что немцы попросили двухнедельное перемирие, в распоряжении польской армии пять тысяч самолетов и 15 тысяч танков. Столь же фантастически и невероятно звучало объявление о разгроме обеих оккупантов в течение недели, или, в крайности, к концу года, а также о беспощадной мести «Советскому Союзу, евреям и украинцам за все подлые убийства и злодеяния». Возможно, самый странный слух, вызвавший немало путаницы, как у руководства польского подполья в Париже и Варшаве, появился в мае и июне 1940 года. Газета «Wytrwamy» (пол. Выдержим) сообщала 20 мая 1940 года, что «по данным агентства «БиБиСи» советские войска захватили сегодня Варшаву и Люблин, продолжая направляться к Кракову». Слух, который также наэлектризовал город в июне 1940 года, в сочетании с некоторым ослаблением курса по отношению к полякам, принесла, в результате, в последующие месяцы информацию о переговорах профессора Бартеля по созданию советской польского правительства, и «странные политические сплетни», которые отметил профессор Рыбка 5 октября 1940: «Похоже, что президент Рачкевич принял у себя советского посла в Англии - Майского».

Компрометирующие поражения Италии на Балканах привели к тому, что слухи во Львове видели фашистское государство Муссолини в январе 1941 в состоянии почти полного упадка. Станислав Лось писал в своем дневнике в свое время информацию о «революции» в Италии - восстании рабочих в Турине и переход на их сторону итальянских войск, а также осаде немцами Милана. Голодные бунты также должны были охватить Вену, Бельгию и Францию. В марте 1941 года вновь появились «слухи о советской Польше, и о выделении Западной Украины и Западной Белоруссии в отдельную страну, напрямую зависимые от Москвы». После завоевания Югославии немецкой армией, во Львове стали все чаще появляться вести о предстоящем нападении Германии на Советский Союз. Профессор Рыбка написал 14 июня 1941: «По городу ходят слухи о возможности войны», а Станислав Лось в своем дневнике за несколько дней до начала конфликта отметил: «Июнь 1941. В конце месяца ситуация в отношениях между Германией и Россией стала очень напряженной. Германия выслала ультиматум к СССР с требованием отдать территории Украины, Белоруси, Буковины, Бессарабии и Карелии... По-видимому немецкий ультиматум действует до 1 июля. Попахивает войной. Война началась на неделю раньше, чем ожидалось. Утешение и облегчение искали не только в информации, которую получали из зарубежных радиостанций и слухов. Веру и надежду находили также в предсказаниях и пророчествах. Так, первые предсказания были обнадеживающие и оптимистичными, так как предусматривали быстрый конец неволи.

Когда расчеты на быстрое освобождение не удались, популярность начали получать другие пророчества.

Поражение Франции дезавуировала часть круживших до той поры пророчеств. Но появились также новые, более приспособленные к текущей политической ситуации. Когда не состоялись расчеты на быстрый конец войны, то начали придавать большее значение, например, числу Мицкевича «44», увидев, например, в 1944 - год окончания мировой войны.

Ответы на вопросы касающиеся всей страны и личных вопросов - особенно судьбы близких, пропавших без вести в военной суматохе или в результате арестов — искали в гаданиях — у колдунов и гадалок. Некоторые гадалки были окружены таким уважением, что люди в очереди покупали билеты для себя. Оплата за гадание с течением времени увеличилась с нескольких рублей до десятков.

Объяснение этого явления можно искать не только в шоке и усталости от жесткой оккупационной повседневности. Пророчества являлись попыткой найти источник надежды и веры в будущее, придания смысла страданиям и объяснения каким-то образом - во имя высшего разума, Божьего проведения - катастрофы и преследования. Когда не хватало информации, позволяющей повысить устойчивость, прочность, силы выживание, подсознательно и отчаянно искали ее в мессианских пророчествах.