Портрет Сталина на Львовской Ратуше

Органический труд или коллаборационизм?

Не являлось ли мифом чувство общности, существование единого фронта противодействия оккупанту, проявление отрицания реальности? На сколько многочисленной и значительной было число поляков, которые взяли на себя обязательство сотрудничать с оккупантами?

Польша во время Второй мировой войны гордились именем страны без коллаборационистов. По отношению к немецкой оккупации это была правда, хотя политического и институционального коллаборационизма не было прежде всего потому, что попросту в нем не нуждались власти Третьего рейха. На восточных землях в период 1939-1941 годов выступали элементы далеко продвинутого сотрудничества с врагом, хотя его масштабы и интенсивность не были неравны в разные периоды. Местом, где эти явления сосредоточились, как в линзе, был Львов - крупнейший научный и культурный центр, где заодно концентрировалось наиболее многочисленное польское население под советской оккупацией.

Тем не менее, существование коллаборационизма зависит как от политики оккупанта, так и от позиции общества. В советской политике по отношению к полякам на восточных землях Речипосполитой можно выделить два этапа. Первый - до середины 1940 года — не способствовал принятия более широкого сотрудничества с оккупантом. На втором - такую позицию советские власти ожидали и продвигали. Под названием коллаборационизма определяется очень сложное явление, имевшее очень разные формы. Несомненно "наиболее чистым" его видом являлась идеологический коллаборационизм. Сотрудничество с новыми властями с первого момента начали коммунисты. Эта среда, состоявшая как из местных, так и из прибывших осенью 1939 года сторонников коммунизма, являлась довольно активной, и с первого момента пыталась включиться в вихрь «социалистических преобразований» в Западной Украине. Тем не менее, у них были ограниченные возможности. Советские власти дистанцировались от членов распущенной в 1938 году Коммунистической партии Западной Украины, которая, собственно, имела решающее слово в подборе сотрудников. В первые месяцы коммунисты зачастую использовались в пропагандистской деятельности. Довольно большая группа сосредоточилась вокруг редакции «Красного Знамени». Сильные позиции во Львове, в основном благодаря контактам с ближе неопределенными советскими силами влияния (возможно НКВД) имел Борейша. Второй фигурой, вокруг которой начали собираться сторонники новой власти, была Ванда Василевская. 

Подход к довоенным коммунистам изменился осенью 1940 года. Политбюро ЦК КП(б)У 2 ноября 1940 приняло сверхсекретное решение, где осуждалось "неправильное отношение" к бывшим членам КПП во Львовской области. Местные партийные власти обязывались, чтобы «лучших» и «политически надежных» бывших членов КПП «широко использовать в активной общественной работе, продвигая в экономической и советской работе».

Это решение не принесло ни захватывающей карьеры, ни продвижения по службе местным коммунистам в местном административном и хозяйственном аппарате — занимали посредственные должности, работая под началом подчиненном положении, но позволило ходатайствовать о членстве в ВКП(б). При этом, однако, первой такой чести удостоилась в январе 1941 года Ванда Василевская. Еще более заметной, чем у коммунистов, было сотрудничество с оккупационными властями со стороны группы левых писателей и поэтов. Трудно оценить, что мотивировало эту среду к коллаборационизму. Возможно, решающим фактором, укрывающимся за часто лицемерной идеологической мотивацией было - кроме конформизма и оппортунизма - суровая реальность, необходимость приобретения средств к существованию, что не было легким в среде, монополизированной государством, как единственным работодателем. Значительную часть литературной среды, тесно сотрудничавшая с оккупантом, составляли «беженцы» из Центральной и Западной Польши, часто еврейского происхождения. На их поведение, кроме крайне сложного финансового положения, не могла не влиять перспектива депортации вглубь Советского Союза или паспорт с пунктом, делавшим невозможным пребывания во Львове. Очень сильным импульсом к сотрудничеству был страх. Насколько в областях, захваченных Третьим Рейхом, страх заставлял общество сохранять пассивное поведение, настолько на землях, оккупированных Советским Союзом, он не только должен был ломать дух к сопротивлению, но также стимулировать к активным действиям, показывая положительное отношение к новой власти и ее представителей. Чтобы быть верным гражданином генерал-губернаторства, изначально хватало в общем, воздерживаться от жестов и действий, направленных против «немецкой восстановительной работе», под советской оккупацией нельзя было оставаться пассивным, следовало было участвовать в создании «лучшего и счастливого завтра».

Однозначной и далеко продвинутой формой сотрудничества с захватчиками было участие - хотя в основном символическое — в административном аппарате власти. Он реализовался на разных уровнях - от работы в НКВД до присутствия в «избранных» органах Советской власти.

Группа писателей, собранных в клубе писателей, активно сотрудничала с оккупационной прессой — с Львовским филиалом Государственного издательства национальных меньшинств и радио — то есть оккупационными пропагандистскими учреждений. Даже статья с политически нейтральной тематикой с самим появлением таковой в «Красном знамени» получала однозначную окраску. Тем более, что распорядителей газеты зачастую не интересовало о чем идет речь, а кто и где публиковал. Некоторые функции по агитации выполнял польский театр, также в Театре миниатюр, готовились постановки и песни с «пронизанной благородной социальной направленностью». Случаи тенденциозности встречались также среди художников.

Позиция элиты должна была служить образцом для подражания для широких слоев населения. Выходя из этого, советские власти усиленно старались по-разному преклонить в свою сторону польских ученых, в том числе путем выдачи больших субсидий из специального фонда. Заявления о поддержке людей, являвшихся более отдаленными до начала войны от коммунизма, были гораздо более ценными для советской власти, чем поддержка коммунистов. Это было связано прежде всего с тем, что имена активистов, и даже коммунистических писателей были для широкой общественности попросту неизвестными. Гораздо более полезными с точки зрения пропагандистской и политической выгоды являлись выступления в прессе или проведение литературного конкурса в честь первой годовщины «освобождения» Западной Украины Тадеушем Бой-Желенским или согласие Стефана Банаха выдвинуть свою кандидатуру в фиктивный городской совет.

С использованием строгих критериев, кодифицированных и имевших силу под немецкой оккупацией, все это поведение находилось в широком понимании концепции коллаборационизма. Возникает, в связи с этим вопрос, не являлись ли некоторые действия поляков попыткой спасти, ценой уступок и компромиссов, наиболее важные ценности национальной культуры? Не имело ли поведение части культурной среды свидетельств специально проведенной органической работы, не выходило ли из принципа меньшего зла сведения к минимуму негативных последствий оккупации, используя по максимуму предоставленные политические уступки?... Не являлись ли предательством публикации статей в оккупационных газетах Львова, постановки на театральной сцене «революционных драм», работа на радио, в то время, как в тюрьмах и трудовых лагерях держали граждан сотнями тысяч, проводились постоянные аресты, депортации или - весной 1940 года - массовые убийства...

Масштабы сотрудничества с советскими властями во Львове были заметно больше, чем на территориях, оккупированных Третьим рейхом. Специфика советской политики заключалась в сотрудничестве с несколькими десятками писателей, которые публиковали свои работы под своим именем в оккупационной прессе, что вызывало впечатление, что работает здесь очень большая группа людей. Но достаточно сравнить количество арестованных органами НКВД и НКГБ за принадлежность к польскому подполью с числом польских коллаборационистов, чтобы увидеть, что это были на самом деле подонки общества, но подонки громкие и видные, возведенный в ранг элиты. Их позиция сталкивалась с негативным мнением большинства поляков, и во Львове «общество их осуждало и изолировало». Подавляющее большинство польской интеллигенции не пошло на сотрудничество с оккупантами, и «жило замкнуто в своем кругу семьи и друзей».